Димитър Талев

Тази нощ, в 02:30, за мен приключи една епоха... Талева. Завърших романа, който от самото начало на събрание съчинения оставих за накрая – „Хилендарският монах”. Талев го издава през 1962 година, точно две столетия след като отец Паисий (Пенко Баанов от село Банско) изписва финалното „Амин” на своята История. На няколко пъти исках да поместя в блога най-хубавата част от любовната история на Пенко и сляпата Сандра – девойката със златни коси и чуден глас. Или пък най-вълнуващата, когато открива пътя си и разбира какво трябва да създаде. Осъзнах че „най-хубава” или „най-вълнуваща” част няма. Най-добре, който иска, да прочете романа. За Талевите стандарти е роман-мъниче, но целият го нашарих с листчета, които отбелязват особено красивите мигове. Мисля че, все пак ще успея да избера нещо за Деня на Будителите. А когато падне първият сняг, ще публикувам най-красивата зимна приказка.

Признавам си, че не успях да се справя само с „Усилни години” и „На завой” – по-ранни произведения на писателя, в които, поне за мен, все още не е открил поразяващия си глас от Преспанската четирилогия, „Гоце”, „Самуил” или „Хилендарският монах”.

Остана ми да взема и останалите пет тома от събраните съчинения на „Захарий Стоянов”. В тях издателството ни среща с повести, разкази и  публицистика на Талев.

Ето как Димитър Талев, четен, защото изведнъж разбрах, че имам нужда от него, застана рамо до рамо с Блага Димитрова, Лев Н. Толстой, Федерико Гарсия Лорка и Габриел Гарсия Маркес. Не са степенувани, просто са заедно.

©Христиана Бобева, 2019

Снимка: https://bulgarianhistory.org/deset-citata-dimitar-talev/

Прочетох-изслушах ВОЙНА И МИР!

Днес завърших ВОЙНА И МИР. Все още не мога да го осъзная и съм малко объркана, с онова особено чувство, което завладяващите и големи книги оставят у теб, „Ами сега накъде?!”.

В Унивеситета изучавахме съвременна латиноамериканска литература и споменахме няколко автора, сред тях Марио Варгас Лиоса и Габриел Гарсия Маркес, които, в определен период от творчеството си, са били в търсене на „цялостния роман”- романът, носещ в себе си всичко, цялата Вселена. Не знам дали според критиците са го постигнали, но лично за мен, Лев Николаевич Толстой, може би дори без да търси това, написва точно такъв роман-епопея, носещ в себе си живота и смъртта, мира и войната, любовта и омразата, с цялата им необятност.

Тук е моментът да поясня, че заради изцяло пасивните ми познания по руски, ми беше много по-лесно да слушам романа в аудио вариант и в същото време да следя оригиналния текст. Шестте части са с обща продължителност от малко над 6о часа и са прочетени от един единствен човек, Народния артист на Русия Александър Клюквин. Благодарение на него, защото прочете романа по наистина незабравин начин и вдъхна живот на всеки един от стотиците герои, всеки със свой собсвен, различен глас, най-върховното постижение в литературата за всички времена и народи ме завладя по неописуем начин. Една вечер, след като бях изслушала близо два часа и половина (а това са много, много страници) се опитвах да заспя и не можех, защото се възхищавах на Л. Н. Толстой за дарбата му, сякаш не от този свят, за тази творба, в която военните действия на ген. Кутузов срещу Наполеон и живота на семействата на главните герои са примесени с филосовските размисли на разказвача, обхващащи... всичко.

Другото, за което си мислех тогава, беше какво ли би било да прочета книгата без да съм гледала сериала на ББС. Може би щеше да е още по-вълнуващо, защото нямаше да имам ни най-малка представа кога какво ще се случи, но, от друга страна, ако не беше сериала, може би изобщо нямаше да реша да прочета книгата...

И така, горещо препоръчвам романа на тези, които имат познания по руски и ще могат да го прочетат/изслушат в оригинал. В превод на български, макар и да е близък с руския, повече от половината същност на творбата би се изгубила.

Илья Ефимович Репин. Лев Николаевич Толстой в яснополянском кабинете. 1887.

Любовь

«Да, любовь (думал он опять с совершенной ясностью), но не та любовь, которая любит за что-нибудь, для чего-нибудь или почему-нибудь, но та любовь, которую я испытал в первый раз, когда, умирая, я увидал своего врага и все-таки полюбил его. Я испытал то чувство любви, которая есть самая сущность души и для которой не нужно предмета. Я и теперь испытываю это блаженное чувство. Любить ближних, любить врагов своих. Все любить — любить Бога во всех проявлениях. Любить человека дорогого можно человеческой любовью; но только врага можно любить любовью Божеской. И от этого-то я испытал такую радость, когда я почувствовал, что люблю того человека. Что с ним? Жив ли он... Любя человеческой любовью, можно от любви перейти к ненависти; но Божеская любовь не может измениться. Ничто, ни смерть, ничто не может разрушить ее. Она есть сущность души. А сколь многих людей я ненавидел в своей жизни. И из всех людей никого больше не любил я и не ненавидел, как ее». И он живо представил себе Наташу не так, как он представлял себе ее прежде, с одною ее прелестью, радостной для себя; но в первый раз представил себе ее душу. И он понял ее чувство, ее страданья, стыд, раскаянье. Он теперь в первый раз понял всю жестокость своего отказа, видел жестокость своего разрыва с нею. «Ежели бы мне было возможно только еще один раз увидеть ее. Один раз, глядя в эти глаза, сказать...»

(Том III, Часть третья, Глава XXXII)

Л. Н. Толстой, Война и Мир

Джеймс Нортон (Андрей Болконский)

"Но теперь уже поздно."

В несчастном, рыдающем, обессилевшем человеке, которому только что отняли ногу, он узнал Анатоля Курагина. Анатоля держали на руках и предлагали ему воду в стакане, края которого он не мог поймать дрожащими, распухшими губами. Анатоль тяжело всхлипывал. «Да, это он; да, этот человек чем-то близко и тяжело связан со мною, — думал князь Андрей, не понимая еще ясно того, что было перед ним. — В чем состоит связь этого человека с моим детством, с моею жизнью?» — спрашивал он себя, не находя ответа. И вдруг новое, неожиданное воспоминание из мира детского, чистого и любовного, представилось князю Андрею. Он вспомнил Наташу такою, какою он видел ее в первый раз на бале 1810 года, с тонкой шеей и тонкими руками, с готовым на восторг, испуганным, счастливым лицом, и любовь и нежность к ней, еще живее и сильнее, чем когда-либо, проснулись в его душе. Он вспомнил теперь эту связь, которая существовала между им и этим человеком, сквозь слезы, наполнявшие распухшие глаза, мутно смотревшим на него. Князь Андрей вспомнил все, и восторженная жалость и любовь к этому человеку наполнили его счастливое сердце.

Князь Андрей не мог удерживаться более и заплакал нежными, любовными слезами над людьми, над собой и над их и своими заблуждениями.

«Сострадание, любовь к братьям, к любящим, любовь к ненавидящим нас, любовь к врагам — да, та любовь, которую проповедовал Бог на земле, которой меня учила княжна Марья и которой я не понимал; вот отчего мне жалко было жизни, вот оно то, что еще оставалось мне, ежели бы я был жив. Но теперь уже поздно. Я знаю это!»

(Том III, Часть вторая, Глава XXXVII)

Л. Н. Толстой, ВОЙНА И МИР

Мудрость...

„Tout vient à point à celui qui sait attendre.”

 

Все приходит во-время для того, кто умеет ждать.

ген. Кутузов 

Л. Н. Толстой, ВОЙНА И МИР

Кадр из британский драматический мини-сериал «Война и мир» от BBC,
Брайан Кокс (ген. Кутузов) и Джеймс Нортон (княз Андрей Болконский).

Пьер и Наташа...

С того дня, как Пьер, уезжая от Ростовых и вспоминая благодарный взгляд Наташи, смотрел на комету, стоявшую в небе, и почувствовал, что для него открылось что-то новое, — вечно мучивший его вопрос о тщете и безумности всего земного перестал представляться ему. Этот страшный вопрос: зачем? к чему? — который прежде представлялся ему в середине всякого занятия, теперь заменился для него не другим вопросом и не ответом на прежний вопрос, а представлением ее. Слышал ли он, и сам ли вел ничтожные разговоры, читал ли он, или узнавал про подлость и бессмысленность людскую, он не ужасался, как прежде; не спрашивал себя, из чего хлопочут люди, когда все так кратко и неизвестно, но вспоминал ее в том виде, в котором он видел ее в последний раз, и все сомнения его исчезали, не потому, что она отвечала на вопросы, которые представлялись ему, но потому, что представление о ней переносило его мгновенно в другую, светлую область душевной деятельности, в которой не могло быть правого или виноватого, в область красоты и любви, для которой стоило жить. Какая бы мерзость житейская ни представлялась ему, он говорил себе:

«Ну и пускай такой-то обокрал государство и царя, а государство и царь воздают ему почести; а она вчера улыбнулась мне и просила приехать, и я люблю ее, и никто никогда не узнает этого», — думал он.

[…]

(Том III, Часть первая, Глава XIX)

 Л. Н. Толстой, ВОЙНА И МИР